В итальянских супермаркетах невиданная система: сразу на входе висят сканеры штрихкода, как аудиогиды в музее. Если ты постоянный покупатель, то у тебя есть карта, которой ты добываешь себе один такой, и добыв, пикаешь им все, что складываешь в свою корзину, прямо в процессе складывания.

Потом, в специальной кассе, итальяшки отдают кассирше сканер, чиркают карточкой и идут дальше, будто так и надо. В их жизни нет очередей или, скажем, Крыма духовности, зато есть доверие кассирш, есть моцарелла и всякие связанные с ней приятные хлопоты: с помидорами ее сожрать или прям из пакета, чавкая и обливаясь рассолом.

Я бы, сиди я в Кремле или на Охотном ряду, я бы ориентировался на итальянцев, конечно. Но я сижу на Августенштрассе, поэтому буду жрать свою моцареллу молча.

С яйцом Бенедикт меня познакомил Юра. Он привел меня в бонтоннейший Люитпольд на Бриннерштрассе, и сказал: «Сергей, это Бенедикт, Бенедикт, это Сергей. Очень скоро вы полюбите друг-друга». Этот эпизод стал началом больших отношений, с тех пор, регулярно, уже второй год подряд, я хотя бы раз в месяц ем Бенедикта; Юра, спасибо и привет. Лучшими в плане куриных фруктов оказались немцы, они прекрасны. Голландцы тоже знакомы с блюдом, они его делают просто, но добротно, как деревянные башмаки, да и соус, в конце-концов, голландский. Французы с Бенедиктом на вы, французы любят усложнять, из яйца всмятку на булочке они зачем-то делают grande cuisine, но что еще ждать от спесивых галлов? Ничего, сижу, ем.

Зато такой проблемы нет у американцев. У американцев вообще нет проблем, проблемы американцам вчуже. Новосветское яйцо Бенедикт правильнее было бы называть яйцо Боб или, к примеру, яйцо Джон. Джон — парень простой, ему вот эти вот фру-фру не нужны, да и не идут, прямо скажем. На квадратной, как челюсть Шварцнеггера, булочке лежит скрюченный, как кубинец на пляже Флориды, кусочек бекона, а сверху — безобразный, расплывшийся пашот. Там где у европейцев всякие манерные технологии (чего стоит французская пленочка для сохранения гладкости белка), у Джона — «раскрутить воду до образования воронки, добавить уксус, вбить яйцо, варить пока не побелеет». Уксусу, кстати, налили по-американски, от души, — челюсть сводит. Короче говоря, худшего Бенедикта еще поискать, хуже быть может, разве что, у тайцев.

Можно спросить, конечно, зачем я поперся за Œufs Bénédicte в американский дайнер? А захотелось. Больше не попрусь. Это был мне, забывшемуся, урок; впредь буду есть куриные ножки и бургеры medium rare — они тут бесподобны, как и все простое, натуральное, живое, напрочь лишенное манерности Старого Света, замершего в своей боязни рассыпаться.

Ума не приложу, зачем все так бились за кривые улицы в Симсити, где они их даже увидели, не пойму. Зато понял, наконец, ощутил даже, почему у меня все с таким трудом росло в этой игре — не надо было ему там расти, в центре 5 домин вымахало, и хорошо, и уже мегаполис. А я же, в исступленной погоне за Лондоном, угробил не один город, болван.

Hello America

Америка вообще и Бостон в частности встретили меня почему-то тайской влажной теплотой и болтливым пограничником. «Как долго вы живете в Германии?» — «Полтора года» — «А у вас остались родственники в Украине?» — «Да, мама как раз в восточной части и кузины в Крыму» — «Are they happy?» — строго спросил он меня, подняв глаза. «No, not really, not at all» — ответил я и скривил грустное лицо. Помолчав, офицер иммиграционной службы, весь в погонах, звездах и гербах, сказал: «Ow, man, this shit is so fucked up, so fucked up» — и громыхнул печатью мне о паспорт. «Good luck, man. Next!»

По пути домой мы поняли, что хотим есть. «Тут по пути есть Умеши-суши, — степенно начал Тимур, он нас встречал, — тайская еда, Чизкейк-фактори…» — «Чизкейк-фактори!» —завопил я и мы пошли в «Сырники у тети Глаши». Внутри все оказалось совсем не так, как в сериале, и вообще это скорее ресторан, чем «у тети Глаши», но подскочила к нам самая настоящая Пенни, только как если бы их было сразу две.

— Что вы будете к бургеру, сэр: салат, картошку? — напористо-приветливо спросила дабл-Пенни, глядя как бы немножечко поверх меня.
— Ой, вы знаете, ничего не надо, просто бургер, — беззаботно отмахнулся я и улыбнулся всеми зубами.
В дабл-Пенни что-то щелкнуло, она сфокусировала взгляд на мне и, вздохнув, протараторила:
— Это бесплатно, к бургеру, что вы будете, картошку или салат?
— Нет-нет, спасибо, я просто не люблю ни картошку, ни салат, поэтому бургера будет достаточно, спасибо — сказал я, продолжая улыбаться уже даже немного шире, чем позволял мой рот.
Возникла пауза, секунды три. Пенни была похожа на океанскую волну, перед которой вдруг построили утес. Было видно, как в ней завращались авральные шестерни, призванные охранять целостность шаблона. Мне показалось даже, я услышал внутренние пеннины сирены гражданской обороны. Развернувшись ко мне всем телом, она пошла в наступление:
— Но сэр, это бесплатная еда к бургеру, вам не надо за нее платить, возьмите же что-то к бургеру, что вы возьмете, салат или картошку, бесплатно, сэр!
— Давайте вот что. — нашелся я. — Давайте я возьму колу! Стакан колы! Большой! Пожалуйста! — моя улыбка начала уже сходиться на затылке, в висках застучало.
— Это понятно, а к бургеру что возьмете: салат, картошку? — не заметила моей контр-атаки Пенни и в ответ пальнула из главного орудия. — Зачем отказываться, вы же все равно за это платите! — и победно посмотрела на моих зачарованных боем коллег. — А? Верно я говорю?!
— Давайте салат, — проблеял я. Удовлетворенно кивнув, Пенни клацнула ручкой, закрыла блокнот, спрятала турели, расслабилась лицом и снова заскользила взглядам по макушкам: «А вы сами откуда будете? Французы, небось?»

А потом вечером, часов в 7, мы поехали к Диме в гости. Дом Димы можно описать одним словом: American Dream. У дома есть бассейн, камин, батут, участок размером с гордое европейское княжество, и чтобы увидеть потолок, надо смотреть не вперед, а вверх. Мы сидели у бассейна, в бассейне плескалась подсветка, в красивой ажурной решетке метался огонь, Димин папа играл на гитаре и хорошим голосом пел русские романсы, мягкий джетлег слегка меня придурманил и я поймал себя на том, что сижу и глупо-глупо, очень счастливо улыбаюсь.

God blessed America already. I know it now.

5 дней

На днях прислонил велик к стеночке и пошел работать. Потом с работы домой поехал на метро — вот такое у меня было настроение в тот вечер. Потом на работу, естественно, тоже на метро, с работы, скажем, трамваем, в общем, неделю провел в заботе Мюнгортранса, а про велосипед свой вспомнил только в пятницу. Раз вспомнил — надо забирать, потому что мы в ответе, да и собственность не моя: коллега дал попользоваться, и так и оставил, мне, говорит, без надобности.

Подхожу к стеночке — а нет велосипеда. И окрест нигде нет. Увели железяку и как теперь коллеге в глаза смотреть, непонятно. Прислонился головой к той стеночке и заплакал, горько-горько: живу в Германии, а обчистили как на Апрашке, и в чем был смысл переезда — непонятно, и молоко вот по евро-писят стало, а жирности в нем дай бог чтоб на евро.

Стою, плáчу. Промыв хорошенько линзы, заметил прям перед рожей фотографию, а на фотографии — мой велик, как живой, и замок, которым я так неосмотрительно не пристегнул имущество, оранжевый мой замок стыдливо замазан кубиками: так, в ложной заботе о нравственности, на телевидении людям замазывают причиндалы. И что-то там еще написано вокруг, по-немецки. «Надо же, — по-инерции слезливо подумал я, — скрали, бляди, еще и дразнятся.»

image

Но нет. С нарастающим волнением я читаю чужую (и мою) драму. «Кто потерял этот велосипед??? — тревожится неизвестный аллеман. — Несколько дней я наблюдаю этот велосипед стоящим тут.» (несколько, это сколько? Ага, вот и расшифровка: с 30.06 по 4.07.2014 — эх, чуть-чуть я не успел. Забыв про горе, читаю дальше.) «Чтобы велик не украли, я его забрал. Если надо — звоните. Если не надо, то через 4 недели я его сдам на благотворительность».

Позже, в переписке, выяснилось, что под «сдать на благотворительность» имелось ввиду «отнести в полицию», что не сравнить как практичнее, чем, скажем, бегать эдаким педофилом с чужой железякой по детдомам. Встретились, посмеялись, его зовут Штефан, меня — Серж, Серж такой неосмотрительный, хаха, Мюнхен такой криминальный, хохо, разошлись друзьями, звал к себе на работу — у Штефана фирма, Штефан, ко всему прочему, еще и большая шишка.

Так получилось, что в Германии я живу в русском пузыре. Крымнаша вокруг меня, конечно, нет, но нет и вот этого живого, настоящего, немецкого: чтоб переживать о чужой собственности все пять дней (включительно с 30 по 4-е), а потом, не выдержав волнений, переть ее в свой отапливаемый подвал, чтоб фотографировать эту собственность, писать на стене свой телефон, волноваться, ждать, и все потому что какой-то имбецил (это я) забыл приковать свое, не чужое, барахло к специально оборудованной стоянке.

Окажись я полностью в немецком пузыре, не знаю как я бы себя повел. Не могу представить. Но смотреть на него можно до бесконечности, хоть снова коня отвязывай.

Сегодня выбрался, накоенц, в Дахау, образцово-показательный концлагерь, по лекалам которого были построены все остальные. 

Ужасы, которые там происходили, они неописуемы, человеку с богатым воображением туда лучше не соваться, но больше всего поразили, почему-то, не количество убитых там, не спокойные лица «сотрудников», работающих с «материалом», а эффективность и отлаженность машины.

Даже не столько эффективность (бомба эффективнее), а те самые немецкие порядок, практичность и аккуратность, которыми я сейчас тут запоем наслаждаюсь, которые, узнал их все, применялись и тогда, все с той же педантичностью.

Скажем, в столовой аккуратно в рамочке написано, что те, кто оставит хоть пятнышко на тарелке, провисят во дворе час (eine Stunde), подвешенные за кисти рук, сведенных назад. Это про порядок.

Или вот, к примеру, крематорий. Отвлекитесь на минуту от кошмара и оцените изящность конструкции. Вытянутое здание, в торце которого ряд сквозных коридоров.

Заключенных, проходящих через коридоры, обдает дезинфектором, после чего они попадают в большую комнату, где над следующей дверью висит табличка «Душ», а им предлагается раздеться и сложить одежду в специальное окно.

Чистая одежда уходит назад в приемный пункт, а «душ» на поверку оказывается газовой камерой, способной за один присест (15 минут) «обработать» до 150 человек. После «обработки» открывается следующая дверь, а за ней следующая, последняя, где гудят круглосуточно печи и люди перестают так расточительно занимать собою место.

Если убрать трюк с душем, то этот порядок, эту рачительность, это пчелиное трудолюбие и эффективность труда я вижу сейчас: на вокзале, в аэропорту, в любом госучереждении. Волосы дыбом.

Рим, что в нем есть

А мы опять были в Италии, забрались в этот раз в самую сердцевину, в Рим. Перед поездкой друзья познакомили нас с чудесным итальяшкой, красивым, болтливым, все как надо. Джованни, помимо прочего, оказался римлянином, и сдал нам все траттории, рестораны и просто забегаловки — о них и хочу написать, потому что оставлять такой список одному себе нельзя, грех.

Полный список того, что он нам посоветовал, есть у Марины в Foursquare, а я напишу о тех местах, где мы сами были: перечень небольшой, но душевный.

Итак.

По дороге назад самолет так удачно наклонился, что мои последние иллюзии о жизни в большом городе вылетели в трубу. Рассматривая нашу Коцюпетовку, ее опрятную перпендикулярность, ее зелень и лилипутский размер, я понял вдруг, что очень люблю эту страну, этот город и даже вооон ту пивную проплешину Терезиного луга (наверху слева) — ее тоже люблю неподдельной славянской любовью.

31

Вчера (или два, или три дня назад, в отпуске все так зыбко), балдея над очередным, 109-м, кажется, тирамису, я придумал себе очаровательный пост на день рожденья: короткий, ироничный, забавный и уместный — это был не то недо-Чехов, не то пере-Вольтер. «Надо записать, — подумал я, но подлое тирамису растрясло окрест свои шоколадные споры и пост был отложен. — Такое точно не забуду». Часа через четыре перепуганная Маринхен бегала вокруг меня, скрюченного в ванне, воющего по-бабьи: «Забыыыл! Нахрен все забыыыыл!..»

Теперь все. Намек понял. Отныне записываю все. Вот натурально, все. А к блокнотику с изгрызенным химкарандашем заведу стариковский платок в синюю крупную клетку, чтобы накрывать всякую снедь, до которой я с возрастом становлюсь все более падкий.

С новым годом меня, с новым счастьем.

А что это я все про политику, да про политику. Хочу поговорить о самом важном: о деньгах и о жратве.

Завтра в Германии праздник, какой — не знаю, но знаю, что завтра не будет работать даже самая замурзанная лавчошка, поэтому, выпучив глаза, побежал из офиса в ближайший супермаркет, где безголовыми курами металась прочая интеллектуальная элита, сиречь, офисный планктон.

На фотографии выше — случайный набор продуктов, который мы, две половозрелые иммигрантские особи, составили себе на четыре дня. Всего наборчик потянул на 42 евро без копеек — деньги приличные, а жрать нечего.

У немцев есть свой маленький секрет: для каждой буквы алфавита у рачительных аллеманов есть свое имя. То есть, когда ты диктуешь что-то по буквам, ты не перебираешь все имена подряд, как варвар, а называешь строгоопределенные, бонтонные имена, которые каждый немец знает с детства.

Я всегда этот секретик считал чем-то таким, лубочным и неживым, вроде нашей страсти к лаптям. Мало ли про кого что рассказывают. А недавно позвонил зубному, записаться на прием. Зубная фея на той стороне трубки по-английски была ни в зуб ногой, поэтому пришлось упражняться в немецком.

— Вашу фамилию, пожалуйста, по буквам? — привычно заворковала фея.
— I… — начал я, — L… 
— Что, простите?
— L. Эль. Эл. Лэ. Лллэ! — принялся мычать я на все лады.
— Извините?
— Luzia, — нашелся я. — Luzia!
— Ludwig, — помолчав, неодобрительно сказала трубка. — L ist Ludwig.

Стыдоба ужасная, кое-как закончив разговор, пунцовый, я быстро-быстро сверстал себе плакат, чтобы навсегда запомнить главное: L — это Ludwig. А никакая не Luzia, не Lucas и, боже упаси, не Luitpold. 

Скачать или напечатать: PDF A3, PDF A2

Национал-функция

На предыдущий пост получил некоторое количество коментариев. Сильнее всего изумил вот этот: «Знаете, в Россие не так уж любят пошлость».

Нет, конечно, терпеть не могут, как где увидят — бегом покупать, очевидно, чтоб никто другой срамоту не увидел. Можно представить даже, что российская нация, помимо прочих высоких миссий, взяла на себя функцию медузы, которая чистит океан (зачеркнуто) окружающий мир, абсорбируя в себя всю пошлость и перерабатывая ее в литературу, или, скажем, в балет.

Все зря

Мне очень нравится как про Кончиту Вурст (Писька (исп.) Колбаса (нем.)) пишут российские новости. Если украинские таблоиды чуть ли не капслоком орут о победившем трансвестите из Австрии — оно и понятно, бородатая баба была медиаповодом задолго до появления понятия «медиаповод» — то православная Роисся в формулировках очень аккуратна, если не сказать, избирательна: «На „Евровидении-2014“ победила Австрия». Дальше — еще аккуратнее: «Австриец Томас Нойвирт, больше известный как Кончита Вурст, стал победителем песенного конкурса Евровидение 2014». И, чтоб православные российские глаза не полопались от трансвестита, прикладывают фотографию, где молодой Томас, еще без бороды и локонов, нормальный такой пацан, счастливо улыбается в камеру.

В принципе, такая аккуратность понятна: после тех Голодных игр, которые устроил 1-й федеральный канал, после «нашего знамени», «наших соловушек», и «распространения заразы целомудрия на Запад», победа бородули — это не совсем то, что хотелось бы видеть. Пересрала людям всю духовность, бесовское отродье.

Высоким политическим штилем

Я люблю рассматривать политические формулировки. Чем восточнее страна, тем дальше от жизни в своем изяществе становится язык высокой политики. Вот в новостях пишут:

Южная Корея назвала отвратительным последнее заявление КНДР, в котором Пхеньян сравнил президента Республики Корея Пак Кын Хе с проституткой, а главу Белого дома Барака Обаму — с сутенером.

Сразу цепляет ухо слово «отвратительным» — будто бы в комнату зашел представитель Пхеньяна, увешанный дымящимися кишками, и замазал очки уважаемых Кын Хе и Обамы говном. Вот это было бы отвратительным. А так, ну блядью назвали, чего отвращаться-то. Но это ладно.

Гораздо интереснее причина: «Пхеньян сравнил президента Республики Корея с проституткой». И в воображаемом телевизоре проступает картинка: узкоглазый Васильев (или, скажем, Зайцев) северокорейского ОРТ говорит: «У нас есть два объекта: президент Республики Корея и проститутка. Давайте же их сравним. Во-первых, сразу бросается в глаза макияж проститутки: по понятным причинам он несколько более вызывающий, чем у президента. Во-вторых, конечно, видно, что одежда проститутки несколько более раскованная, она может вызывать желание, даже похоть. Чего, конечно, не скажешь о наглухо застегнутом темно-синем жакете госпожи Кын Хе.»

И в таком, в более приземленном освещении представленных формулировок, совершенно непонятно, отчего кипит уважаемый Сеул. Совершенно.

Зубная паста

К нам недавно приезжали друзья из Швейцарии, Маирбек и Сашка; дрожащими пальцами они гладили баварские ценники, поражались дешевизне. Но я не о том. В Беке 2 с лишним метра роста, общаясь с ним, я даже не задираю голову — устает шея. Поэтому общаемся просто: я говорю перед собой, а ответы приходят сверху.

Так вот, они приехали, мы гуляли. По пути попался парфюмерный, в который тут же всосало наших дев, мужики остались снаружи. Рассеяно рассматривая витрину, зацепился глазом за тюбик зубной пасты: не то хипстерский, не то винтажный, и цена такая, знаете, как за пол-БМВ.

«Вот это очень хорошая паста, — прозвучал голос сверху. — Бери ее».

Конечно взял, а кто бы не взял-то. Вот она, у нее даже свой сайт есть, который, между прочим, попал в шорт-лист FWA:

image

А паста и правда превосходная, легкая, без обычной для зубных паст удушливой, всепроникающей мятности и не склизкая совсем. Впрочем, вкусов много, если кому по душе удушливость, есть лакричная.