Мой Петербург
По утрам мучительно гадаю: это уже ночь, или еще день? Телефон бессовестно рисует уже двузначные цифры в графе часы, но я ему не верю; мой организм ему не верит; в мире, где Фенрир уже съел Солнце где ночь подменяет день, веришь только себе, только себе — и тоже зря.
Когда умственное оцепенение спадает (а телесное продолжает вдавливать в подушку), в голове всплывают совсем другие мысли — мирские, эгоистичные: например, я один прийду на работу в полдень или вся контора сейчас валяется, думая о том же. Потому что если вся контора, то я почти петербуржец (он ест как мыыыыы! он пьет как мыыыы!), а если только я — то я лентяй и социальный урод, а это неприятно.
Ко всему прочему, город, извините, отчаянно потеет. Местные называют неловкость иностранным словом «конденсат», приезжие тщетно таращатся в окно: это уже дождь, или еще нет; надевать резину на ноги, или пусть еще подышут? Но город не зря задумывался как крепость, сопротивление бесполезно и вскоре «конденсат» уже у тебя в носу — болотного, родного для этой местности, оттенка.
(Для борьбы с назальным конденсатом, кстати, Гречка привезла из Германии ядовитых таблеток со вкусом напалма; кажется, действуют. Уверен, что эти таблетки были получены в лабораториях Бухенвальда — ничем другим такой мерзкий вкус и такую поразительную действенность объяснить не могу.)
Удивительное дело: по уши в соплях, измятый, продрогший, я все равно люблю Петербург — такой безответной, такой бестолковой, такой банальной, такой русской любовью.
