iserge loves you

Спящая красавица

На постели покоилась прекрасная юная принцесса лет пятнадцати-шестнадцати (если не считать того столетия, которое она проспала). Дрожа от восторга, принц приблизился и опустился перед ней на колени.

Постояв так некоторое время, принц медленно встал, отряхнул камзол и сел на подоконник. Красивое лицо его выражало озабоченность и недоумение, черные брови, собравшись в кучу, расчертили высокий лоб глубокими морщинами.

— Я чёта не поняла. — отчетливо раздалось вдруг в комнате. Принц вздрогнул. Принцесса все так же лежала на кровати, только глаза ее были открыты и пристально смотрели в потолок. Глубоко вдохнув, принцесса тяжело перевела взгляд на принца.

— Я чёта не поняла, ты сюда на окошке посидеть пришел? — маленький ротик принцессы, казавшийся таким красивым, собрался в неприятную красную точечку, ноздри раздулись и принц занервничал.

— Я просто… я это, а вы… у вас, ну это… Ээээ. Я. Да. — невольно встав навытяжку, принц тоскливо подумал, что не такая уж и хорошая была эта идея, и что надо было не слушать кузенов, а послушать дядюшку Альберта, который всегда гово…

— Нет, ну пиздец мужик пошел! — внезапно сев, принцесса стала похожа на куклу, с прямой спиной и широко расставленными ногами. — На кровати лежит баба, вся в кисее, прынцеса, между прочим. Я уж и так и эдак, уже и сиську выроню, и ротик приоткрою: бери — не хочу. Нет, все равно, им все не так.

— Им? — растерянно переспросил принц.

— А ты думал, ты первый чтоль? Думаешь, гугломапсы тебе одному замок среди леса показывают? Тоже мне, Амундсен хренов… Ты мне скажи лучше, че не поцеловал, а? Ведь хотел же, я слышала, на коленку даже встал, смешной такой, — а потом передумал, что случилось?

— Ну я эээ… — протянул сколь честный, столь и воспитанный принц, — я просто…

— Да уж вижу, что ты не сложно, — встав, принцесса подошла к принцу вплотную. — Почему не поцеловал, спрашиваю. А ну! Слабо? Целуй, сказала!

— Запах! — крикнул, отшатнувшись, принц. 

— Что, «запах»? — застыла принцесса.

— От вас — запах, — проблеял, отступая, честный принц. — Замок, видимо, еще в прошлом веке, этой нету, а вы это, ни зубов почистить, ни это, я понимаю, я …

— Ах ты… Ах ты… — выпучив глаза, принцесса пыталась набрать в грудь еще больше воздуха, в то время как принц спешно пятился к двери. — Да как ты… Да я ж тебя…

— Трус! — неслось из окна замка. — Подлец! Я ему всю душу, а он! Запах ему не тот! Я еще одного дождусь, настоящего, понял ты, козел! У меня впереди вечность, веееееечность!

— Извините. Простите, — виновато бормотал принц, судорожно продираясь сквозь шиповник. — Я ведь не знал… замок старый, я ж с пониманием, но и вы меня поймите, я же принц как-никак…

Вскоре принц ушел и крики в окне затихли — чары вновь заработали и сказочный замок заснул в ожидании следующего принца.

(Еще сказки.)

Нечаянное везение Золушки

Выскочив из зала, она помчалась к выходу, как быстроногая лань. Принц попытался поймать ее. Вдруг с ее ноги соскользнула и упала хрустальная туфелька, и принц еле успел подхватить ее.

Когда зареванная Золушка влетела в дом, там еще никого не было; только возле камина, крепко зажав в одной руке волшебную палочку, а в другой — коньячный бокал, храпела фея. От хлопка двери фея проснулась, машинально дернула палочкой и в бокале вновь заплескалась чайного цвета жидкость. 

— А?! Золушка, ты!? Ну чё? Всё просрала? А я говорила. — бухонькая фея самодовольно захихикала, а Золушка, будучи уже не в силах плакать, просто села на пол и не моргая смотрела на фею, скривив в беззвучном рёве рот.

— Ну, не реви, — сёрбнув коньяку, благодушно посоветовала фея. — Я тебе еще тряпок наколдую, лучше прежних. Туфли на базу и иди спать. Утро вечера похмелее, хи-хи.

При упоминании волшебных туфелек Золушка вновь обрела голос и заревела в полную силу, заставив фею недовольно поморщиться. 

— Ну чего опять завыла? Обидел тебя кто? — выпрямившись, фея быстро проверила ауру Золушки, прошлась по основным чакрам и, не заметим никаких пробоев, снова расслабилась. — Все в порядке, а на бал еще попадешь, обещаю. Ну давай, улыбнись. А? М? Для тети.

Увещевания не помогли. Пожевав губами, фея залпом допила коньяк, встала с кресла и подошла к Золушке: «Ну поплачь, поплачь — меньше писять будешь. Реквизит сдавай, я пошла, скоро твои приедут». Золушка съежилась еще сильнее и захлюпала носом.

— Зо, мне некогда. Я пошла. Где туфли?

В ответ Золушка молча выставила из под платья обе ноги. И если на одной ноге сверкала настоящими бриллиантами изумительной красоты туфелька, то вторая нога с пролетарской гордостью демонстрировала отнюдь не идеальный педикюр.

— Проебала… — севшим голосом сказала фея и опустилась рядом с Золушкой, растерянно рассматривая крупноватый, как для женский ноги, большой палец племянницы. — Это же была единственная моя реальная вещь. Это был, — голос феи дрогнул, — Маноло…

Такой фею Золушка еще не видела. От неожиданности она совсем перестала плакать.

— Она… Я… Она во дворце. Вы же можете туда зайти, вы же фея…

— А может мне сразу в камин прыгнуть? — огрызнулась фея. — Это для тебя я фея, а для них — обычная ведьма, нечисть, — глаза феи бегали по квартире, пальцы стучали по полу дробь. — Дура ты синтепоновая, Золушка, и тетка твоя туда же. Давай сюда вторую туфлю, живо.

Пока Золушка боролась с застежками, фея вихрем приволокла из кухни ведро с водой, стекло из холодильника и какие-то продукты. Побросав все в ведро, она накрыла его стеклом и водрузила сверху туфлю. На поверхности воды тут же появился прекрасный принц, стоящий на лестнице и рассматривающий вторую туфельку.

— Валера! — радостно крикнула Золушка.

— Маноло! — радостно крикнула фея.

Женщины неприязненно друг на друга посмотрели, после чего фея, сняв стекло, стала быстро-быстро что-то бормотать, размахивая палочкой и бросая в ведро корицу, кореандр, петрушку, кардамон, черный перец, красный перец и прочее. Покрошив туда хрен, она откинулась назад, поправила волосы и вытерла над верхней губой пот: «Все!». Принц на поверхности недоуменно заоглядывался.

— Все, Золушка. Этот олух теперь тебя любит и будет искать. Искать будет по туфле, больше у него на тебя ничего нет. Твоя единственная задача — постарайся запомнить — забрать у него туфлю, когда он приедет. Дальше живи как знаешь. — Осунувшаяся фея перевела дух и тяжело поднялась с пола. В дверях обернулась, посмотрела на совершенно одуревшую племянницу, усмехнулась и добавила:

— И ноги в порядок приведи. А то никакие чары не выдержат. Пока.

С Новым годом! (Другие сказки.)

Колбаса

Оторвавшись, наконец, от унитаза, я почистил зубы и на трясущихся ногах пошел досыпать.

Первой завозилась, нарушив тишину, печень. Большая и уверенная, она пользовалась уважением у других органов, была известна своей обстоятельностью и все поняли, что печенка приняла решение.

— Я считаю, что ты должна пойти и поговорить с ним. — веско сказала печень поджелудочной железе.

— А чё сразу я?! — взвилась поджелудочная. — Мне надоело, каждый раз как этот…

— Потому что ты живешь с ним уже 27 лет и ты единственная кого он слушается. Если его не остановить, то…

Read More

Красная Шапочка, ч. 2: Заговор

Бабушка открыла дверь. За дверью стоял волк. Пол-минуты они смотрели друг на друга, наконец бабушка посторонилась: «Ну, проходи. Чего стоишь?»

Волк еще немного помялся и зашел в прихожую. Неприязненно глянув на волка, бабушка быстро высунулась за дверь, огляделась и так же быстро зашла.

Read More

Ева

Привстав на локте, восхитительно голая, она лежала на лугу и задумчиво смотрела на сидящего рядом голого мужика, красавца, такого безупречного и такого бесполезного. Ева до боли хотела любви, а получала не пойми что: лекции по ботанике, лекции по зоологии, бестолковые поделки из коры и камешков, разговоры о Нем и прочую не имеющую отношения к Отношениям чушь. А так хотелось.

Они сидели над рекой: «Ева, ты не поверишь что я сейчас узнал: у крокодила четырехкамерное сердце» — «Быть не может!» — «Точно тебе говорю!» — «Так он же холоднокровный.» — «А я тебе о чем!» — «Адик, поцелуй меня.» — «Ты слушаешь? Это же уму непостижимо.» — «Слушаю. И хочу целоваться. Целовала шимпанзе, но это совсем не то.» — «Только Ему не говори.» — «Про шимпанзе?» — «Да нет, про крокодила.» — «А что с ним?» — «Евка!!!» — «Ну что, что?! Я же люблю тебя, дурак! Ну поцелуй же!»

Он психовал, убегал, а потом возвращался, извинялся, нес какую-то очередную чушь и снова убегал злой, потому что она смотрела ему не в рот, а на руки, а если смотрела в рот, то ей мучительно хотелось целоваться и круг проблем замыкался.

Слушая очередную дурацкую лекцию про фрукты, Ева рассеяно припомнила, что она не всегда была такая. И шелковистый пресс, и крепкий зад, и красивые губы Адама Ева стала замечать после того как съела — чисто из вредности — Запретное Яблоко. Фрукт оказался говённым, горьким, поэтому Ева выплюнула и с неприятной мыслью о том, что не все то сладкое, что запретное, побежала искать Адама; а когда нашла (тот купался в водопаде), то забыла обо всем на свете. Вспомнив то Яблоко, Ева резко села.

— Это понятно. А я вот видела один фрукт, который на самом деле не фрукт, а, а… — Ева запнулась, — а овощ!
— Такого не может быть! — моргнув, сожрал наживку Адам.
— Еще как может, пойдем к центру, покажу.

Немного отстав, Ева шла за Адамом, в пол-уха слушала что-то про косточковые и со вкусом любовалась широченной спиной. Залюбовавшись, в неё и воткнулась: открыв рот, Адам задрал голову вверх и смотрел на Запретное Дерево.

— Ты про это, что ли? Это же Запретный Фрукт!
— Это ты у меня запретный фрукт. А это овощ, натурально. Ты попробуй и увидишь.
— Так нельзя же.
Адам смотрел на нее круглыми, как рот, глазами и откровенно боялся. «Нет, ну мудак. И что я в нем нашла?» — раздраженно подумала Ева, а затем ее взгляд опустился ниже и она собралась.
— С одного не посыпет, не ссы. Я же ела — и ничего, даже краше стала. — Ева нетерпеливо сорвала яблоко и сунула в руку Адаму. — Ешь!

Что было потом, она не очень помнила, да и вспоминать не хотелось. Был гром, были молнии, был какой-то унизительный позор, были жуткие, стеною, слезы и секс, много секса, вначале автоматического, от испуга, а затем уже осмысленного, от любопытства.

А потом она сидела в пещере, обняв руками колени, голая, и пусто смотрела на теперь уже своего мужчину, мужика, красавца и горько, злобно себя жалела. Потому что второй раз чувствовала себя дурой. Потому что любовник из Адама был, прямо скажем, никакой.

Пакет

Висел пакет в супермаркете — яркий, нарядный, лоснящийся. Вокруг восхищенно пикали кассы, люди в упоении щупали желтые пакетовы бока, и, услышав цену, уважительно отходили — ну его в жопу, рупь писят за кусок полиэтилена. А затем, сэкономив, судорожно распихивали лимоны по карманам, зажимали сельдь подмышками, пеленали в «маечки» строптивый сельдерей. «Плепс» — думал пакет, висел и гордо ждал Покупателя.

И дождался. Это был невнятный teen, с навечно заткнутыми ушами, с навечно заткнутым лицом, с глазами внутрь и в мятой куртке. Однако было в нем что-то такое…

— Пакет нужен?
— Ммм?
— Большой или маленький?
— Ммм.
— С вас сорок два семсятпять.
— М.

Кое-как рассовав покупки по карманам, сложив в семеро зеленый лук, teen сгреб жменей пакет и засунул его в задний карман грязных джинсов. «Как неожиданно и грубо, — размышлял пакет, покачиваясь на заднице своего Покупателя, — какой аристократический нигилизм. Надо же. Наверное, меня берегут для какой-то более важной миссии. Например, хотят сложить в меня свитер. На зиму. Буду лежать в шифоньере, заведу знакомства. Мне нравится. Или, может, со мной поедут в Дубай, будут носить во мне тапочки и полотенце. „Эти тапочки и это полотенце Игорь с Илоной приобрели в супермаркете Билла!“». Пакет довольно захихикал. «Или, — пакету вдруг стало жарко, — повесит меня на стену. Бывает и такое, да. Под стекло и в рамку — современное искусство. А что. Поедем в Москву, Нью-Йорк, Сеул. Лондон, разумеется. Директор Tate Modern набьет морду директору Tate Britain за право первой экспозиции. Банка супа Кэмпбэлл от зависти полиняет и вздуется, а в музее…»

И тут пакет вульгарно выпал на тротуар. Вспотев от переживаний, он буквально вылетел из заднего кармана, подгоняемый ритмичными движениями ничего не слышащего teen. От резкой смены обстановки первые десять минут пакет тупо молчал, пытаясь сжать перспективу с нью-йоркского Гугенхейма до засраного асфальта, а затем просто лежал, слушая дождь и стараясь хоть как-то распрямится. Мимо ходили ноги и уже никто не щупал в осторожном восхищении желтые бока, не телеграфировал слёзно Vicente Todolí, даже от Добкина ни слова.

Впрочем, через 10 минут подошла собака, обнюхала и подняла ногу. Но пакету было наплевать, он снова был в центре внимания: восхищенные жвачки не моргая слушали последние новости с касс. 

Хорошо!

Сидишь вот так на работе с утра и до позднего вечера, сидишь, шкатулку малюешь, сам согбенный, руки в краске, лак в волосья понабъется, принческа вся от лака того колтуном возьмется, и в оконцах заместо света дневного ноги одни, ходют и ходют, ходют и ходют. А чего ходют — и сами не знают.

Бывает, возьмешь да и свистнешь одну шкатулочку, домой, на прензент пигалице своей. Да не просто короб притащишь, воротит с них уже, а в середку суприс учудишь — конготы там али букетец какой. Оно ведь и не сложно совсем — веник по пути сорвать — охапкой, цап! — а пигалица радувается, лыбу на хайло нацепит и довольнëхонькая стоит, будто бы и не бились третьего дни.

Порадуется, глядишь, и устроит тебе чего-нибудь интересненького: каклеты навертит какие, али салат сложносочиненный. Или, бывает, губëшки свои напомадит погуще, фингал завозюкает, вся надухмяница и стоит в сенях, глазенками только зырк-зырк — как, оценил ли, не пропустил красоту неземную?

Ну ты конешна для важности вначале как бы и не заметишь; воськаешься там в сенях, шнурки, как будто, перепутаешь. А сам глядишь в оба: как только углядел — уголки губеней напомаженых вниз поползли, — так ты во весь рост сразу выпрямляйся и говори: «Ма-а-атушка моя! Красотишша-то какая! Али титьки у тя прибавимши, али понесла опять?»

А она зарумянится еще пущее, захихичет, как это у них, бабов, заведено, да скажет: «Дурак вы, Сергей. Все бы вам только титьки. А я, межу прончим, в конготах ноне в дареных». И ножкою так — верть!

Ну тут уж какие каклеты, не до них совсем. В охапку ее — хвать! — и из сеней в горницу поташшишь, только кумполом по притолоке — хрясть! «Пусти, — кричит, — окаянный, чичас все конготы помнешь!» А сама ржет во весь рот — приятно ей, значит, такую ревакцию на себя наблюдать.

Ну, дальше, знамо дело, до койки не дойдешь — куда уж там, 6 пудов живой благости на плече дрыгаются — и давай прям на входе тыркаться: и так еë, и эндак, и растак тоже можна, и вот так, как со срамных картинок запомнилося. Умаешься.

А опосля уже каклет навернешь, а к ним еще гамнир в виде картошечки с сольцой, кваском все это запимши, рыгнешь позвончее, и так жеж, гад его, хорошо станет, будто бы и не было дня рабочего. Хорошо!

Чего хотела старуха

Говорит старику старуха: «Воротись, поклонися рыбке. Не хочу быть вольною царицей, хочу быть владычицей морскою».

Тяжело закрыв дверь, старуха уперлась лбом в прохладный косяк и минуту простояла ни о чем не думая. Затем развернулась, пнула богато украшенный сундук, поморщилась и грузно пошла на кухню. Болела спина, скрипели половицы.

На кухне сидели подружки. Хмуро посмотрев на них, старуха пошла к раковине и начала греметь посудой. Вообще-то дворец предусматривал несколько роскошных столовых, 6 кухонных девок и церемонимейстера, но ими не пользовались — неудобно. Тишина провисела недолго.

— Кто теперь? — не выдержала Лариска. Маленькая (метр пятьдесят), смешливая, молчать она не могла физически.
— Владычица морская. — не оборачиваясь, сказала старуха. Лариска прыснула. Старуха стукнула тарелкой и бесцветно продолжила. — Жить в Окияне. Рыбка на побегушках. Это всё.
— Ого. — уважительно сказала рассудительная Люда. — И что? Пошел?
— Как всегда.
— Неля. — Люда глубоко вздохнула. — А почему ты ему не скажешь?

Подружки притихли. Этот вопрос волновал всех еще на этапе столбовой боярыни, но всё как-то стеснялись. Старуха положила поднос на стол, выключила воду, развернулась и облокотилась на раковину.
— И что я, по-твоему, ему должна сказать? «Саша, наколдуйте-ка со своей осетриной мне рожу помоложе, а то уже рот во сне не закрывается» — так, что ли? «Тебе же не нравится, как я храплю? Вот и расстарайся там» — это я ему должна сказать?
— Нет, почему сразу… — пискнула испуганно Ларка.
— Нет, погоди, дай я узнаю. — старуха потихоньку закипала. — Люд, ты скажи, с чего начать, а я уж подхвачу. «Саша, хочу, чтоб карден впору был» — оно? Нет, ты права, так не поймет. «Хочу талию как у Гурченко» — это лучше. «Зубы в ноготь, срака скалою и титьки как арбузы, чтоб паркету не видать» — оно?!

— Нет, не оно. — спокойно сказала Люда. — Просто скажи, что хочешь стать моложе.

Старуха тяжело вздохнула.
— Уже говорила. Мне когда 40 было, я захотела на круговую, пластика только-только появляться начала. Деньги у нас были, мы когда под Каспийском жили. Икра, туда-сюда. А он сказал, что любит меня такой, какая я есть, и все мои морщины — это ордена и награды нашей с ним жизни. — старуха помолчала и добавила. — Так и сказал: «все морщины». Разругались мы тогда с ним насмерть. Я даже к маме уходила.

На кухне стало тихо, женщины задумались — каждая хоть раз уходила к маме. Вдруг где-то наверху ухнуло и затрещало, с потлока посыпалась штукатурка.
— Это мне кажется, или потолок того? — спросила Лариска и несмело хихикнула. Женщины вместе посмотрели наверх — там итальянская люстра, превращаясь в лучину, складывала роскошные ветви. Заметно темнело.
— Это, наверное, рыбке не понравилась та часть, где про побегушки. — задумчиво сказала Люда. Дождавшись конца метаморфозы, она осмотрела лачугу и добавила. — Дура ты, Неля, дура и есть. Профукала счастье свое. Ладно, пойду я, мне еще в бассейн и к свекрухе надо.

Следом за Людмилой, что-то пискнув, улизнула Лариска, и старуха осталась одна. Тяжело сев на лавку, она разулась, отпихнула боты подальше и стала ждать старика.
«А постирать в автомате я так и не успела» — подумала она, увидев в углу разбитое корыто.

Еще сказки.

Последний день репки

Выросла репка большая-пребольшая.

Пожалуй, это был самый неудачный репкин день рожденья. Первыми поздравили соседи: протек потолок. Пока бегала с тазиками и ведрами, жутко разболелась голова. Пока воевала с соседями и головой, опоздала на работу. Растрепанная, мокрая примчалась в офис, села, открыла френдфид и застыла. Подумалось, что если вот так весь день не шевелииться, то все пройдет. Попутно подумалось, что сейчас припрется Огурцов и начнет ей слюнявить руку, а редиски из маркетингового опять припрут купленный в складчину жуткий гигантский лифчик и трусы на гиппопотама. Баклажанов назюзькается до синих соплей, Клубникина вызывающе нарядится, Патиссонов будет сидеть овощ-овощем, Брюквин будет смешно изображать Януковича, а Горохова будет петь грустные песни.

В затылке снова стрельнуло, дернуло куда-то вверх и в сторону, сильнее, чем утром. «Пойти выпить цитрамону, что ли» — решила репка, но ей не дали: в комнату ввалились редиски и подарили — сюрприз! — розовый лифчик и трусы не в тон. «Хоть бы ценник оборвали, суки, — подумала репка, а вслух сказала — Девочки! Ну вы даете! Как раз то что я искала!». Затем приперся Огурцов, обслюнявил руку и вместе они съездили в супермаркет, там немножко поругались в отделе спирттоваров, взяли 5 готовых салатов, чипсов, 2 торта и уже у кассы позвонил Кактусов, настоятельно попросил купить текилы — он недавно приехал из Мексики и уже успел порядком всем надоесть.

Когда вернулись, боль в голове стояла такая, что репка уже не очень понимала где верх, а где низ, поэтому она оставила салаты девочкам, а сама пошла в комнату для собеседований, полежать. В затылке стреляло все сильнее и сильнее, голову стискивали обручи, а возня в зале не давала расслабиться. «Пойти, что ли, цитрамону выпить» — вдруг пришло в голову, но выйдя, она увидела, что все ее ждут, в зале собралась уже вся контора и даже начальник, Владимир Андреич Арбузов собственной персоной уселся во главе стола.

— Вот она! С днем рожденья! — запищали вездесущие редиски. Репку вдруг затошнило. — От всего коллектива, мы хотели бы пожелать нашей дорогой имениннице счастья, добра, удачи, любви, расти большой-пребольшой…
«Ага, чтоб даже в ваши трусы не помещалась» — раздраженно подумала репка и в затылке у нее стрельнуло совсем уж сильно. Так сильно, что репка схватилась за край стола — ей показалось, что земля уходит у нее из-под ног. По столу покатились бокалы.
— Илона? С вами все в порядке?! — привстал Арбузов из-за стола. — Илона!..

Последнее, что запомнила репка — это нестерпимо яркий свет и доброе большое бородатое лицо. «Господи, прости» — пробормотала репка и закрыла глаза.

Куда убежала мышка

Мышка пробежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось.

Задыхаясь от стыда и скорости, уже практически не ощущая ног, мышка влетела в норку, захлопнула за собой дверь, облокотилась на нее спиной и заревела во весь голос, сползая понемногу на пол. Из кухни выглянул таракан, ойкнул, скрылся на секунду и побежал к мышке, на ходу вытирая лапки полотенцем.
— Господи, Таня! Тань, что случилось?!
— А они там возились… А мне любопытно же… — с трудом прорываясь сквозь рыдания, начала мышка. — Ну я это… Посмотреть. А эти дебилы… Ыыыыы…

Таракан присел рядом, тоже упершись спиной в стену. Он понял, что ничего страшного не случилось, а остальное Танька расскажет, когда успокоится. Надо сказать, что они вместе с мышкой снимали эту норку уже пять лет, жили душа в душу, а поскольку таракан был геем, никаких гендерных проблем не возникало и друг друга они знали от и до, были настоящими друзьями.

Переждав, он переспросил:
— Так что с дебилами?
— С какими дебилами? — от неожиданности мышка даже перестала реветь.
— Ты говоришь, что пошла посмотреть, а там дебилы.
— А, эти. Дебилы и есть. — шмыргнув, почти спокойно сказала мышка, высморкалась и вытерла ладошку об пол. Таракан поморщился. — Ихняя Ряба малахольная очередное яйцо снесла, а эти сгрудились вокруг, как будто там бриллиант кохинор какой-то. Ты ж меня знаешь, я на блестяшки падкая, думаю, вдруг и правда оно, побежала. И как-то так неудачно своей жопой дернула, что яичко возьми и навернись со стола.
— И что?
— Что-что, разбилось нахер, вот что. — сердито отрезала мышка. Подумала и снова заныла. — А все из-за моей задницы толстооой…
— Тьфу, господи, да ничего страшного, может быть склеят еще.
— Ааааааа! — опять завела мышь, но таракан ей не дал:
— Ну, хочешь, я схожу, посмотрю, как там они.
Мышка ненадолго остановилась, покосилась на таракана, всхлипнула и хмуро сказала:
— Не надо. Кроме того, их там, кажется, уже курица утешает.
— Да, пожалуй, если курица, то я не пойду, — таракан неопределенно повел плечами.

Мышка почти совсем успокоилась, вздохнула, шмыгнула носом и хитро посмотрела на таракана одним глазом:
— А шо? Ссышь?
— Да нет, — протянул таракан, — ты же знаешь, у нас с ней не очень. Вот если бы петух…
— Да ссышь. Я и сама при ней ссу. Она кипишливая какая-то, что-то у нее там с яйцами не то, говорят, генетический дефект. Вот и мечется.
— Ладно, шут с ними, с яйцами, нестись может, значит, новое снесет. С двумя желтками. Кстати, а я фондю готовлю.
— Без тмина? — оживилась мышка.
— Без.
— Ты хочешь, чтоб моя жопа совсем в норку не пролазила. — довольно захихикала мышка. О трагедии она уже забыла. — Помоги подняться, ноги затекли совсем.

С другой стороны избы, в уголке, кряхтела курица Ряба. В который раз она пыталась снести не золотое, не деревянное, не поливинилхлоридное, а самое обычное яйцо. В глазах Рябы стояли слезы.

(Другие сказки.)

Когда укатился Колобок

Колобок полежал, полежал, взял да и покатился — с окна на лавку, с лавки на пол, по полу к двери, прыг через порог — да в сени, из сеней на крыльцо, с крыльца на двор, со двора за ворота, дальше и дальше.

Хлопнула и открылась снова дверь, вдруг перестала гудеть печь и в доме стало неприятно тихо. Старуха быстро и сосредоточенно собирала со стола остатки теста, дед устало сидел на лавке, зажав ладони между коленей. Начинать разговор было неприятно обоим, однако это был уже третий сбежавший колобок, есть хотелось, а бабка, похоже, собиралась убирать стол вечно.

— Лид, скажи, а нельзя… — глядя на дверной проем, начал первым дед.
— Нельзя. Что? — сказала бабка, смахивая муку.
Продолжая смотреть в дверь, дед ровно продолжил:
— А нельзя попробовать стряпать без колдовства?
— А нельзя попробовать не пиздеть под руку? — развернулась всем корпусом бабка. — Или самому попробовать постряпать, нельзя?
Дед еще больше съежился, подобрал руки и весь стал напоминать мокрую шиншиллу.
— Лида… Ну ты же знаешь, я не могу…
— Знаю, конечно, еще бы мне не знать, — взвилась бабка, яростно разминая пальцами шарик собранного теста. — Я уже пятьдесят лет как все про тебя знаю, оружейник хренов. Ты уж прости что напоминаю, но твои мечи с копьями даже в Ботсване никому не нужны, не говоря уже об Ираке или, тем более, Америке. А жрать ты просишь исправно, три раза в день и я считаю…

Бабка так увлеклась, разминая тесто, что оно начало подавать признаки жизни. Заметив, что дед смотрит с отвращением на ее руку, она поднесла кулак к глазам, скривилась и отшвырнула полуживой комок в угол. Что-то пискнув, тесто немедленно сориентировалось и поползло в сторону двери.

— Тьфу, пакость. — плюнула бабка, вытерла руки о фартук и села рядом с дедом. Посидев некоторое время, она нормальным голосом продолжила:
— Лëнь, ну давай что нибудь придумаем, а? Стряпня моя разбегается, — дед дернулся, — заказов тебе не дают, надо же хоть что-то делать. Ну, давай ты шампура будешь делать, крючки, там, рыболовные?

Дед отодвинулся и возмущенно посмотрел на бабку.
— Лида, ты вообще думаешь, что говоришь? Совсем уже, да?
— Нет, ну а что? Тоже оружие. Скоро лето, с города поприезжают, ээээх…

Она посидела еще немного, выпрямилась, расправила на коленях фартук и добавила:
— Ну не дуйся. В конце концов, курсы кулинарной магии — это была не моя идея. Ладно. Вставай, пошли, в Восторге после девяти выпечка со скидками. Идем, а то ничего не останется.

Когда они вышли, на краю поляны сидела странно довольная лиса и смотрела на дом. Дед, которого звали, вообще-то Леонидом Владленовичем Кулебякой, погрозил ей кулаком.